Семенова Виктория Георгиевна ‒ доктор экономических наук, аналитик отдела демографии; главный научный сотрудник
115088, Российская Федерация, Москва, ул. Шарикоподшипниковская, д. 9
119333, Российская Федерация, Москва, ул. Фотиевой, д. 6, к. 1
Victoria G. Semyonova - D. Sci. (Economics), analyst of demography department; main researcher health and self-preservation behavior department
9, Sharikopodshipnikovskaya str., 115088, Moscow, Russian Federation
Institute for Demographic Research – Branch of the Federal Center of Theoretical and Applied Sociology of the Russian Academy of Science
Иванова Алла Ефимовна ‒ доктор экономических наук, профессор, зав. отделом демографии; зав. отделом здоровья и самосохранительного поведения
115088, Российская Федерация, Москва, ул. Шарикоподшипниковская, д. 9
119333, Российская Федерация, Москва, ул. Фотиевой, д. 6, к. 1
Alla E. Ivanova – D. Sci. (Economics), chief demography department; chief health and selfpreservation behavior department
Institute for Demographic Research – Branch of the Federal Center of Theoretical and Applied Sociology of the Russian Academy of Science
Сабгайда Тамара Павловна ‒ доктор медицинских наук, профессор, научный сотрудник отдела демографии; иглавный научный сотрудник
115088, Российская Федерация, Москва, ул. Шарикоподшипниковская, д. 9
119333, Российская Федерация, Москва, ул. Фотиевой, д. 6, к. 1
Tamara P. Sabgayda – Dr. Med. Sci., Professor, researcher of demography department; main researcher Health and self-preservation behavior department
Institute for Demographic Research – Branch of the Federal Center of Theoretical and Applied Sociology of the Russian Academy of Science
Евдокушкина Галина Николаевна ‒ аналитик отдела демографии; старший научный сотрудник
115088, Российская Федерация, Москва, ул. Шарикоподшипниковская, д. 9
119333, Российская Федерация, Москва, ул. Фотиевой, д. 6, к. 1
Galina N. Evdokushkina – analyst of demography department; senior researcher health and selfpreservation behavior department
Institute for Demographic Research – Branch of the Federal Center of Theoretical and Applied Sociology of the Russian Academy of Science
Европейские уровни продолжительности жизни населения Москвы определяются населением старших возрастов на фоне кратного проигрыша в смертности населения трудоспособных возрастов, особенно молодежи. Целью исследования является выявление возрастной специфики факторов риска смертности московской молодежи. Материалы и методы. Анализ основан на официальных данных Росстата о смертности в возрастных группах 15–24 и 25–34 лет в 2000–2019 гг. Результаты. Показано, что в период исследования темпы снижения смертности московской молодежи были близки к 2-кратным, что было обусловлено и 15–24-, и 25–34-летними. Начиная с 2017 г. смертность московской молодежи начала расти, и эти негативные тенденции определялись в первую очередь 15–24-летними. Возрастной вектор структуры смертности молодежи свидетельствует об изменении факторов риска с возрастом: если у подростков потери определяются внешними причинами, т. е. конкретными рисками, непосредственно приводящими к смерти, то с возрастом все более значимыми становятся поведенческие факторы длительного действия, обусловленные образом жизни, приводящие к летальному исходу опосредованно (сексуальное поведение как фактор риска потерь от ВИЧ/СПИДа, алкоголь как основная причина потерь от болезней органов пищеварения и психических расстройств, наркотики как фактор риска потерь от сердечно-сосудистых заболеваний и психических расстройств). Обсуждение. Обсуждая полученные результаты, следует отметить слишком широкий возрастной диапазон населения, относящегося к «молодежи»: возможно, это оправдано в правовом и социальном контексте, но в демографическом – приводит, как показал проведенный анализ, к размыванию особенностей смертности. Кроме того, аномально высокий уровень и вклад потерь от неточно обозначенных состояний, сформировавшийся у московской молодежи в 2000-е годы, ставит под вопрос официальные уровни смертности от основных причин, в первую очередь травм и отравлений, и болезней системы кровообращения. Заключение. Чрезвычайно высокие уровни потерь от неточно обозначенных состояний на фоне наметившегося в последние годы роста общей смертности молодежи делают затруднительным выделение приоритетов здоровья московской молодежи и, следовательно, не позволяют определить резервы ее эффективного снижения.
European-like life expectancy levels in Moscow are attributable to the prevalence of older population and the manifold increase in the working-age population mortality, especially among young people. The goal of the study is to identify the age-specific risk factors for Moscow youth mortality. This analysis is based on the official Russian Statistics Service’ data on mortality in the age groups of 15–24 and 25–34 years between 2000 and 2019. As demonstrated, during the study period, the Moscow youth mortality rates decreased twofold between both age groups. Starting from 2017, the mortality rate of Moscow youth began to increase, mainly among the 15–24-year-olds. The age vector of the youth mortality structure indicates a change in risk factors associated with age: while adolescents die from external causes, i.e. specific risks directly leading to death, later on youth mortality is more often associated with long-term behavioral factors indirectly resulting in death (such as sexual conduct as a risk factor for HIV/AIDS mortality, alcohol as the main cause for deaths from digestive system diseases and mental disorders, drugs as a risk factor for deaths from cardiovascular diseases and mental disorders). It is important to take note of the wide age range of the population classified as “young”: while it might be justified in legal and social context, in the demographic context it blurs the differences in mortality among people of different ages. Moreover, the abnormally high level and contribution of mortality from inaccurately described conditions, which the Moscow youth suffered from in the 2000s, calls into question the official rates of mortality due to underlying causes, primarily injuries, poisonings, and circulatory diseases. At the same time, given the increase in the young people’s overall mortality in the recent years, the extremely high mortality rates from inaccurately described conditions make it difficult to identify health priorities for the Moscow youth and, therefore, do not allow determining the reserves for their effective decline.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.